Облагораживающая естественная среда


Облагораживающая естественная среда

Из анализа самого бистро можно выудить лишь эти общие наблюдения. Окружающая обстановка и окрестности также имеют большое значение. Насколько можно судить по описанию террасы и ее популярности, посетители не очень хотят быть отрезанными от мира, расположенного непосредственно за границами кафе. Этот мир приятен, и окружение, в котором существует французское кафе, благотворно влияет на его здоровье; среда стимулирует жизнеспособность этого места.

Для разительного контраста достаточно взглянуть на Нью-Йорк. В середине 1950-х гг. в Нью-Йорке было всего одно уличное кафе на каждые три миллиона жителей; если сказать точнее — их всего было ровно три. К концу 1960-х гг., когда появление кафе специально поощрялось с целью сокращения масштабов уличных преступлений, их насчитывалось лишь сотня. Открывать уличное кафе в Большом Яблоке* — все равно что пересаживать пальмы в Питсбург". Иначе говоря, среда этому не способствует. В свою чудесную и богато иллюстрированную книгу, чтение которой должно стать обязательным для каждого американца, который живет в городе, Бернард Рудофски включил фотографию одного из этих «так называемых уличных кафе» на одной из нью-йоркских авеню. Оно ни в какое сравнение не идет с местом, которое любят французы. Оно не открытое; это будка с окнами, которые позволяют видеть только часть улицы, находящуюся непосредственно перед ними. Его стены прячут от взора внешний пожарный выход (характерная черта американской архитектуры, как пишет Рудофски), пустой участок, занятый автомобилями, и другие уродливые элементы американского городского ландшафта. Как замечает Рудофски, эти прилагающиеся элементы не имеют ничего общего с уличным кафе, как и с навесами того типа, который «отцы» Нью-Йорка чувствовали себя обязанными запретить столетия назад. Мало какие визуальные сравнения более впечатляюще раскрывают зависимость третьих мест от среды, как в случае убогой нью-йоркской имитации французского уличного кафе.

Недавно юная подруга нашей дочери провела лето во Франции. По возвращении она с трудом могла подыскать слова, чтобы рассказать о тех приятных и вдохновляющих видах, которые встречали ее и в небольших городках, и в сельской местности, и в больших городах. «Было ли ощущение, — подсказывали мы, — что почти везде можно достать мольберт и нарисовать прекрасную картину?» «Да, — сказала она, — точно». «Заметила ли ты, — продолжали мы, — что там нет зарослей бурьяна, свалок, связок кабеля над головой, нет мусора, кричащих билбордов?..» «Да, — ответила она, — все было красивым».

Франции посчастливилось иметь приятную и природно-гармо-ничную среду, и то, как ее жители до сих пор ей распоряжались, вызывает восхищение. Когда Вехсберг предполагает, что климат Флориды настолько же способствует развитию уличных кафе, насколько и климат южной Франции, это вызывает внутреннее несогласие. В сравнении с югом Франции влажность Флориды угнетает, и во Флориде местные жители ведут беспощадную войну с насекомыми. На юге Франции оконные рамы просто не нужны. Французский климат портит американцев, которые проводят во Франции какое-то время, потому что его отсутствие потом не компенсировать даже солнечной Калифорнией.

Однако именно созданные человеком черты окружающей среды заслуживают больше всего комментариев. По разным причинам — иногда осознанным, иногда нет — французская культура сохранила созданную человеком среду, которая одновременно и эстетически приятна, и соразмерна человеку. На протяжении всей современной эпохи здесь доминировало желание сохранить жизнь улицы. Даже в Париже, где автомобиль представляет реальную и самую значительную угрозу, жизнь улицы и жизнь бистро продолжают существовать бок о бок.

Французы столкнулись с угрозой автомобиля, как только тот вошел в пользование, и стали отдавать предпочтение маленьким машинам. Женщина средних размеров буквально возвышается над французской версией машины-универсала. Теснота в машине не смущает французов, которые привыкают к ней с ранних лет жизни в жилых кварталах. Приезжающие американцы могут объяснять миниатюрность французских машин экономическими соображениями (предполагая, что если бы французы могли себе это позволить, то все бы водили крупные модели, производимые в Детройте). Антрополог Эдвард Холл смотрит на этот вопрос несколько иначе. Холл подчеркивает, что французы осознают последствия размеров машин, которые они водят. «Если бы французы водили американские машины, — пишет он, — они были бы вынуждены отказаться от многих способов обращения с пространством, которые ими весьма любимы». Изменения в размере автомобилей, как они понимают, отразятся на всей культуре.

Поскольку французские машины невелики, вдоль Елисейских Полей могут сохраняться тротуары шириной в 60 метров. С большими американскими машинами эта благородная авеню стала бы местом массового самоубийства. Французы сполна вознаграждены за то, что должны втискиваться в небольшие автомобили. Как следствие, жизнь улицы сохраняется — для пешехода, для бистро, для глаз и ушей. Когда автомобили «знают свое место», улица остается привлекательной для тех, кто делает покупки пешком, для кого ежедневная прогулка является заветной формой расслабления и чья социальная жизнь в значительной степени зависит от нейтральной территории уличного кафе. А когда эти чудесные блага доступны без необходимости ехать куда-то на машине, то автомобиль остается маленьким не только по размеру, но также и по значимости.

На стене в моем офисе я держу фотографию маленького бистро, расположенного в одном из южных департаментов Франции. За одним из двух столиков на улице дремлет завсегдатай в ожидании товарищей. Противореча обычной безымянности этих удаленных от дорог мест, у заведения ярко раскрашен передний краешек тента, на котором большими жирными буквами выведено: «БАР XX ВЕКА». Да уж скорее XVII века! Постройке уже несколько сотен лет, и все в ней, кроме заявления на тенте, указывает на ее возраст. Подозреваю, старый патрон надеялся, что подобная реклама поможет привлечь заплутавших американских военнослужащих. Его заведение, как и все здания вокруг, были древними (дом Кальвина*, нетронутый, стоял неподалеку), да и во всем квартале не было заметно каких-либо омолаживающих «подтяжек». Если для Франции типичны маленькие машины, то старые здания — в еще большей степени, и хотя их возраст и архитектура могут не нравиться любителям прогресса, именно эти постройки сохранили французскую деревню и большинство кварталов французских городов соразмерными человеку.

Совокупность нескольких факторов способствовала сохранению всего старого и традиционного во Франции, в том числе зданий. Большинство французов чувствуют себя комфортно, и так продолжается уже много лет. Стиль жизни, включающий неформальный публичный сектор, свел к минимуму важность дома как центра жизни и развлечений. Французы устраивают гостям развлечения и сами развлекаются в публичных местах. Желая поощрить французов принять американский образ жизни, Жан Фурасти с пренебрежением писал о типичном французском жилище: «Традиционный дом — это, по сути дела, форт. Он не активен, он пассивен. Он защищает, а не обслуживает». В дополнение к тому, что Фурасти считал недостатками французского жилища, он обнаружил, что вместо того, чтобы строить новые дома, французы продолжают ремонтировать старые. Изучая сравнительные данные за 1948 г., Фурасти выяснил, что «наши [французские] рабочие-строители возводят только три дома, тогда как то же количество американских рабочих строят двадцать, а английских — тринадцать домов». Однако время не поддержало бы точку зрения Фурасти. Пока американцы в спешке возводили свои левиттауны* только затем, чтобы увидеть, как многие из них отчаянно приходят в упадок спустя какие-то двадцать лет, французы оставались со своими постройками, выдержавшими проверку веками.

Фурасти не мог предвидеть напастей городского обновления, которое запятнало его американскую модель и оказалось настолько неудачным, что породило реакцию простых граждан в пользу сохранения исторической застройки и городской реставрации вместо «обновления». В ретроспективе следующий пассаж из книги Фурасти вовсе не кажется изобличающим аргументом, как то предполагал автор:

Проблема общей организации экономики здесь основная. Ее можно описать одной фразой: Франция занимается ремонтом вместо строительства. Наши рабочие-строители задействованы в ремонтных работах. Они латают старые дома. Они переделывают внутреннее убранство баров и кафе в Париже и провинциальных городах. Они копают и заполняют, мостят и роют. В старых домах они устанавливают ванные комнаты там, где это возможно. Они ставят подпорки крошащимся стенам и меняют крыши на прогнивших стропилах. Вот чем занято от двух третей до трех четвертей из наших 700 тысяч рабочих-строителей. Лишь небольшое их количество на самом деле строят новые дома. Поэтому неудивительно, что общее количество новых домов смехотворно мало.

По логике Фурасти, мастерством в строительстве французы не блещут, но если отставить в сторону эту узконаправленную риторику, то автор невольно описал подход к жилью, который сегодня многих американцев восхищает намного больше, чем новое строительство. Проведя ошибочную аналогию между автомобилями и домами, Фурасти сразу же перепрыгивает к выводу, который наверняка доставил бы удовольствие девелоперам всего мира: «Только траты на новые продукты [в том числе дома] ведут к реальному улучшению стиля жизни». Рождающееся сегодня понимание, напротив, состоит в том, что жилище, построенное в среде, отрицающей чувство сообщества, представляет собой упадок, а не «реальное улучшение» в стиле жизни.

Замораживание цен на аренду жилья, которое широко применялось во Франции вплоть до 1964 г., также способствовало сохранению традиционного образа жизни на фоне изменений, присущих индустриализации. Как только семья находила себе жилье, она заключала долговременный договор на аренду по низкой цене и больше никуда не переезжала. Люди оставались жить в районах с высокой безработицей, пока в других местах не хватало рабочих рук. Мобильность во Франции оставалась низкой, потому что люди отказывались переезжать туда, где была работа, и отказывались переезжать, чтобы получить лучшую работу. «Французский рабочий, — писал Санче де Грамон, — не будет переезжать... Он находится в коконе, состоящем из семьи, закадычных друзей и привычек, и перспектива лучшей зарплаты не убедит его оставить все это».

Консерватизм растет вместе с инвестициями человека в конкретное место. Чем дольше люди остаются в какой-то местности, тем больше противостоят как изменениям, так и идее переезда. Как только французский рабочий находит сносное рабочее место, а также подходящее жилье для семьи и бистро, чтобы наслаждаться компанией своих приятелей, он превращается в недвижимый объект. Зачем ему переезжать?! Концепт, к которому Санче де Грамон применяет метафору кокона, — это не что иное, как тройное основание хорошей жизни! Обустроив первое, второе и третье место, француз мудро переходит к наслаждению ими. Это удовлетворенные жизнью люди, не одинокие и не ждущие завтрашнего дня, который якобы должен принести награду за труд.

Американец, достигнув внешне похожей ситуации, намного легче поднимается с места, потому что американец запрограммирован оставаться неудовлетворенным. Как отмечают профессора Райт и Сноу, ежегодно около 50 миллиардов долларов тратится в США на рекламу, распространяющую потребительскую идеологию — такую же сильную и всепроникающую, как пропаганда любого тоталитарного режима. В результате американцы ...верят, что прогресс и самореализация — которые долгое время были двумя главными целями западной цивилизации — достигаются путем потребления товаров и услуг. Многие из нас будут отрицать, что лично мы верим в это, однако большинство из нас ведут себя, будто так и есть. Мы трудимся, чтобы потреблять, и потребляем сверх потребности, для того чтобы почувствовать себя успешными, могущественными, сексуальными или даже просто нормальными. Наша культура требует, чтобы мы чувствовали и вели себя подобным образом.

Редкие единицы могут остаться умиротворенными, удовлетворенными и невосприимчивыми к стимулам переехать и получить повышение или к призывам потреблять больше. В нашем обществе такие люди — аномалия, а не продукт культуры. Тогда как французы лишь недавно разрешили рекламу на телевидении, и, вероятно, они пожалеют о снятии этого запрета. Подтекст любой рекламы: «Вы несовершенны, пока не купите эти продукты». Как только это сообщение действительно дойдет до потребителя, никакая работа, никакая семья и никакое бистро никогда не смогут по-настоящему удовлетворить французов, как когда-то.

Вдобавок к остальным характеристикам окружающей бистро обстановки, делающей его столь приятным, аллеи, дороги и здания также построены соразмерно человеку. Виды улиц вокруг типичного бистро похожи друг на друга, но никогда не одинаковы. Здания не давят на людей, а улицы не растягиваются в бесконечной монотонности. У построек различные фасады, но они гармонируют друг с другом. Невозможно передать целиком визуальное впечатление, используя только слова, но те, кто бывал во Французском квартале в Новом Орлеане*, могут воссоздать этот образ, если внесут некоторые корректировки. Представьте себе тогда «Вьё Карре» без скучной прямоугольной планировки, а с расходящимися веером и под разным углом улицами. Вместо низинной дельты реки представьте себе холмистую сельскую местность. Вообразите, что у улиц разная ширина и что тротуары достаточно широки, чтобы вместить террасы для сидения. Уберите знаки, висящие над головой. Добавьте одну-две открытых площади для игры в волейбол по будням и для блошиного рынка по субботам. А затем уберите толпы туристов и все транспортные средства мощнее двух лошадиных сил. Ну вот! Теперь мы почти у цели: перед нами квартал, построенный соразмерно человеку, идеальный для человеческих контактов и способный вместить столько же жителей, сколько и любой стерильный высотный проект, причем на тех же квадратных метрах.


..Следующая страница->