Бар "Старый мельник". Власть места
Читайте также:
  • Тоник для духа
  • Агент контроля и сила добра
  • Общий бар


  • Власть места

    Тираническое действие физической среды открывается американцам постепенно. Долгое время мы обладали достаточно сильной невосприимчивостью к определяющей силе места и пространства. Нам посчастливилось иметь изобилие пространства, так что мы могли его использовать, злоупотреблять им, а после — покидать без особых последствий. Высокий уровень внутринациональной географической мобильности предполагает, что большинство из нас, часто меняя место жительства, бегут от долгосрочных последствий жизни в ущербной среде обитания. Частые переезды также служат отговоркой для нашей неспособности сформировать глубокую привязанность к конкретному месту или озаботиться его недостатками. Даже наши ученые-обществоведы часто рассматривают человеческие отношения (которые в других контекстах они весьма тщательно изучают) так, будто те парят где-то «над» бренной землей. На самом же деле эти отношения укореняются, ограничиваются и навязываются наличествующими физическими декорациями, что влияет на качество этих отношений.

    В этом последнем смысле отрадно видеть, как растет статус психологии среды на фоне других направлений этой дисциплины. Выдающийся психолог среды Роджер Баркер* однажды обозначил свою позицию на удивление простым способом. Когда его спросили, как он будет объяснять человеческое поведение, Баркер предположил, что ему понадобится лишь узнать, где находится конкретный индивид: если человек находится в церкви, то он будет «играть в церковь». А если на почте — то будет «играть в почту».

    Выводы из этого, конечно, можно сделать просто потрясающие. Опыт возникает в местах, способствующих ему, или не возникает вовсе. Когда определенные типы мест исчезают, определенный

    тип опыта тоже исчезает. Также и широта опыта может быть сильно урезана неполноценной средой обитания. Я задумался об этом несколько лет назад, когда стали модными самодельные ожерелья. Женщина покупала цепочку, а затем по своему выбору добавляла на нее достаточно дорогие бусины по мере того, как могла их себе позволить. В те дни я видел много ожерелий всего лишь с несколькими бусинами. Тогда же я наткнулся на литературную метафору о содержании повседневной жизни. Как писал автор, индивидуальные жизни состоят из нанизанных друг на друга ситуаций и окружений, к которым индивид возвращается каждый день. Неприлично малое количество бусин на многих шеях показалось мне тогда символом малочисленности мест или окружений, которые современный горожанин ежедневно посещает. Я также подумал, как много «бусин» ежедневного опыта было на ожерелье у тех, кто жил в небольших городках, в сравнении с их современниками из автомобильных пригородов. Сегодня скука чаще преследует среднего американца. На его цепочке повседневного опыта бусин слишком мало.

    Вне всякого сомнения, наиболее часто рассказываемый в архитектурных кругах анекдот — о том, как повел себя Уинстон Черчилль после бомбежки нацистами одного из зданий парламента во время Второй мировой войны. Говорят, что Черчилль посетил членов парламента и спросил у них не о том, какие элементы и украшения они хотели бы видеть при реставрации, а о том, желают ли они внести какие-либо изменения в порядок своей деятельности. Когда он узнал, что они не предполагают никаких изменений в процедурах, то объявил, что здание будет восстановлено в точности таким, как было*. Логика Черчилля была такова: сначала люди формируют свою среду, а затем среда формирует и контролирует поведение людей. Окружающая среда, как я указывал выше, обладает тираническим действием, однако все чаще настоящими тиранами становятся люди, ибо все чаще именно они изменяют среду.

    Недавно я выступал перед аудиторией в пятьдесят-шестьдесят человек на тему неформальной общественной жизни. Я спросил группу, есть ли у живущих в пригородах американцев свобода надеть ранним вечером свитер и навестить друзей в таверне по соседству. Группа ответила звучным «да». Я спросил, могут ли младшие дети пойти в магазин на углу с монеткой в руке и купить там жвачку, сладость или книжку комиксов. Снова уверенное «да». Наконец, я спросил, могут ли старшие дети зайти в кафе после школы. «Да», — был ответ аудитории, которая, казалось, намного более информирована о свободах американцев, чем об их среде обитания. Я надеялся, что кто-то из этих людей осознает, что никто не может пойти в место, которого нет, или испытать опыт, который сегодня уже невозможен.

    Среда, в которой мы проживаем свою жизнь, — это не разложенные перед нами карты с бесконечным разнообразием пассивно выстроенных ситуаций и опыта. Это активная сила с диктаторской властью, которая прибавляет или отнимает опыт в зависимости от того, как она была спроектирована. Когда американцы начнут усваивать этот урок, в офисы планировщиков будет протоптана намного более широкая дорожка, чем к кушеткам психиатров. А когда этот урок будет полностью усвоен, снова станет возможным сообщество и снова можно будет каждый день праздновать его существование в новом поколении третьих мест. Если есть какое-то одно послание, которое я хотел бы оставить тем, кто приходит в отчаяние от безжизненных улиц пригородов, от «пластиковых мест» вдоль наших торговых улиц, от того тесного и негостеприимного беспорядка, который представляет собой «центр города», то мое послание таково: Все это может быть другим!