Предлагаемые материалы:

Политическая роль

Если американцам в целом сложно увидеть политическую ценность третьих мест, то это отчасти потому, что они пользуются огромной свободой ассоциаций. В тоталитарных обществах верхушка остро осознает политический потенциал неформальных мест для встреч и активно препятствует их существованию. С детских лет помню, как некоторые старожилы немецкого происхождения обсуждали гитлеровский запрет на собрания в количестве более трех человек по углам улиц немецких городов и поселков. Моя коллега, которая недавно путешествовала по Советскому Союзу, отметила страх русских перед высказываниями даже на неформальных собраниях. Самое открытое самовыражение, которое она видела, произошло у дороги, когда экскурсионные автобусы остановились в чистом поле и мужчины и женщины пошли в кусты по противоположным сторонам дороги вместо посещения уборных.

Мануэла Хёльтерхоф посетила в 1983 г. Дрезден в Восточной Германии и позже писала, что «убогость кулинарного искусства и малочисленность ресторанов во многом являются нарочитыми, и это только частично объясняется немецким вкусом или отсутствием еды высокого качества. Кафе, в которых люди могут задерживаться не на один час, обсуждая тяготы дня, потенциально являются рассадниками несогласия — следовательно, лучше ограничиться их минимумом. В Дрездене асоциальная основа коммунистического общества становится кристально ясной».

В Венгрии как раз перед началом 1954 г. правительство выступило в поддержку восстановления распространенных читательских кружков фермеров, где крестьяне могли обсудить общие проблемы. Поначалу люди были сдержанны и с неохотой участвовали в этих собраниях, но со временем активизировались. В последовавших дискуссиях они уже критиковали режим, и вскоре коммунистические газеты провозгласили такие группы центрами местного сопротивления. Их распустили. Оглядываясь назад, можно сказать, что восстановление дискуссионных групп являлось намеренной уловкой, нацеленной на то, чтобы привлечь крестьян к постановочным выборам, после которых вышел бы указ, лишающий их легитимности.

Правители Швеции запретили распитие кофе в XVIII в. Официальные власти были убеждены, что кофейни — это «штаб подрывной активности, где недовольные планируют свои восстания». Нескольких представителей медицинской профессии принудили дать «научные» медицинские свидетельства того, что кофе пагубно влияет на человеческий организм. Свобода собраний в самом спонтанном порядке и на самом неформальном уровне (право, которое кажется настолько фундаментальным, что наша Конституция его даже не оговаривает) является настоящей анафемой для тоталитарного правления.

В той же степени, в которой третьи места противостоят типу политического контроля, практикуемому в тоталитарных обществах, они являются неотъемлемой чертой политических процессов при демократии. Этому положению нет лучшего примера, чем тот, который дает нам наша дорогая страна, ибо, хотя подобная идея может и задевать чувства некоторых людей, наша демократия корнями произрастает из местных таверн эпохи

Революции*.

Таверны в колониальной Америке представляли собой демократический форум в большей мере, чем любые другие заведения. В них протест превращался в действие и обсуждалась последующая организация революции и общества. Как отмечают историки Карл и Джесси Брайденбо, в тавернах «существовало то полное и свободное взаимодействие спонтанного и ответственного группового объединения, которое оказывается необходимым условием здорового социального порядка». Часто поносимая, привычно недооцененная, таверна поставляла необходимые детали для нового общественного и политического порядка.

Сэм Уорнер изучил таверны Филадельфии** того судьбоносного времени и пришел к заключению, что «тогда, как и сейчас, у каждой таверны был свой круг завсегдатаев, и, таким образом, каждая из них представляла собой неформальную ячейку городского сообщества. Встречи завсегдатаев в местных тавернах во многом стали предтечей повсеместного развития местных сообществ, предшествовавшего Революции и позже оказавшегося ключевым для управления городом и его районами. Регулярные встречи друзей, мужчин одной профессии приводили к созданию клубов разных видов и степеней формальности — от систематических встреч на партию в бильярд до пожарных бригад и политических группировок. Бенджамин Франклин и многие общественные нововведения его политического кружка продемонстрировали потенциал этих неформальных групп, образовавшихся вокруг таверны. Они обеспечили город каркасом из социальных связей и, когда началась Революция, позволили быстро создать отряды милиции, сформировать эффективные корреспондентские комитеты* и инспекции, организовывать массовые сборы городского населения и руководить ими».

На протяжении большей части нашей истории таверны служили также для того, чтобы поддерживать общение избирателей округа с избранными представителями, а также с лидерами местного бизнеса. О присутственных местах XVIII в. Уорнер сообщает, что они «открылись навстречу всей жизни улиц и... не отгораживали глав города от контактов с жизнью, которая их окружала». Фред Холмс отметил ту же подотчетность власти в XIX в. в Мэдисоне, штат Висконсин, где «многие представители законодательных органов, чья двухлетняя зарплата в те дни составляла пять сотен долларов, также пользовались бесплатным ланчем в салуне. В обеденный перерыв они устремлялись в заведения Вирка или Генске, где их поджидал бесплатный ланч из холодного мяса, рыбы и закусок вместе с никелированным стаканом пива. В те дни ни один лоббист не слонялся по коридорам Капитолия, ожидая возможности пригласить ничего не подозревающего законодателя на завтрак с блинчиками или обеденный стейк».

Начало политической карьеры Гровера Кливленда** иллюстрирует ту роль, которую третье место играло в вопросе политической подотчетности. Это было время, когда обычные граждане могли обратиться к чиновнику почти с той же легкостью, с которой сегодня политической жизнью управляют особые группы интересов. Как показывает Аллан Невинс, салун был площадкой для встреч между избранными представителями и электоратом: «Буффало семидесятых годов представлял собой демократическое сообщество, и никто не смог бы стать в городе шерифом, не будучи знакомым с разными людьми. В салунах у Луи Гётца или у Гиллика Кливленд болтал со всеми. Он любил играть в пинокль*, покер и карточную игру под названием "66". Еще одним салуном, где его можно было найти, был "Тенёк" на Мейн-стрит и "Лебедь" около его офиса, где завсегдатаи сами наливали алкоголь из живописно выстроившихся вдоль стены бочек и бочонков — поскольку барной стойки не было — и сами брали себе сдачу из кучки лежащих на столе монет. Еще одним таким местом был салун у Басса. В целом, еда, а не напитки, привлекала Кливленда в салун, как и людей других профессий и бизнесменов».

Что же в итоге отделило политиков от большей части их избирателей: развитие и технический прогресс или особые группы интересов? Уорнер проследил механизм изменений в городе Филадельфии, который, будучи небольшим поселением, не испытывал характерных для центров торговли ограничений, появившихся позже в виде бирж, торговой палаты и клубов для джентльменов. «Эти появившиеся позднее собрания, — писал Уорнер, — были или местами встречи специалистов (и поэтому продвигали только одно видение города, характерное для брокеров или коммерсантов из делового центра), или же они были закрытыми организациями, направлявшими внимание своих членов внутрь, поощряя общение внутри группы». Американские политики, уведенные из неформальных мест собраний обычных граждан теми, у кого было больше средств и особые интересы, отдалились от электората. Пространственная планировка наших правительственных зданий усугубила данную проблему. Как заметил архитектор Виктор Грюн, мы создаем «городские административные центры как концентрационные лагеря для бюрократов, которых таким образом охраняют от столкновения с обычными людьми». Это, как предполагает Грюн, «может объяснить, почему первые теряют связь со вторыми и понимание проблем последних».

Современные политики поддерживают связь со своим избирательным округом посредством медиа. Крупные выборы и большая часть политики в целом стали в значительной мере телевизионным феноменом. Телевидение заменяет активное участие и ослабляет местные структуры неформальных общественных организаций (grass-roots); политическое внимание все больше переходит на удаленные источники власти и манипулирования. Историк, обладатель Пулитцеровской премии, советник президентов Джеймс С. Бёрнс выразил обеспокоенность по поводу ограниченных возможностей и злоупотребления на телевидении, которые грозят превратить демократический процесс в руины. Личности политиков занимают теперь больше места, чем политические проблемы. Кандидатам больше не нужно быть партийными лидерами или даже уметь работать с ними. Медиа освещают выборы как какие-то скачки и часто игнорируют важные вопросы. Хуже всего то, что персонализация лидерства постепенно берет верх, и этот процесс вряд ли может породить эффективных лидеров. Каково противоядие? Бёрнс смог указать на него четко и без необходимости дальнейших пояснений: «Базовым решением этой опасной тенденции будет активизация местного лидерства, семейного участия и гражданских организаций».

Потребность непосредственного участия в политическом процессе на уровне неформальных общественных организаций необходима для демократии. Телевидение притупило эту потребность, но не смогло устранить ее. Даже если бы медиа были такими профессиональными, высокоморальными, объективными и непогрешимыми, как любят заявлять те, кто живет за их счет, они могли бы играть лишь ограниченную роль в политической жизни демократического общества. Их скорость, эффективность и широта аудитории — черты, ценные как для демократии, так и для деспотизма. Задолго до появления телевидения или газет таверна была источником новостей, а также возможностью задать вопрос, выразить протест, прозондировать ситуацию, внести дополнения и совместно сформировать общественное мнение на местном уровне. Эти активные и индивидуальные формы участия являются ключевыми для правления народа. В противоположность им эффективная медиасистема с доставкой сообщения на дом делает из в общем-то здоровых людей затворников: чем больше люди смотрят новости в одиночку, тем больше они склонны поддаваться манипуляциям со стороны тех, кто контролирует медиа.

Несмотря на объем времени, которое телевидение занимает у отдельных групп и индивидов, им самим оно никогда не уделяет внимания. Массмедиа не дотягиваются и не могут дотянуться до каждого из тех маленьких мирков, в которых живет большинство из нас. Как заметил Уинстон Кирби о тех, кто вырос с телевизором, «продукт века телевидения не идентифицирует себя со своим городом и, очевидно, ни с каким другим городом. Он — продукт всего этого, его планеты, или, как говорит Маршалл Маклюэн, "глобальной деревни"». Глобальные вопросы, конечно, важны, но локальные — тоже, а медиа просто неспособны достойно освещать местные новости. Мы живем в «дырке» от «информационного бублика». Мы лучше информированы об аварии со школьным автобусом в какой-нибудь латиноамериканской стране, чем о действиях местного городского совета, которые окажут на нашу жизнь намного большее влияние. Многие американцы оплакивают исчезновение местных сообществ, построенных на общении. Одна из нескольких причин их исчезновения состоит в том, что у таких сообществ нет медийной реальности, тогда как медиа все чаще определяют, что является реальным. Люди годами живут в своих районах, округах или поселках, а эти территории редко упоминаются в телевещании, если упоминаются вообще. Складывается впечатление, что мы нигде не живем или, по крайней мере, живем в местах, не заслуживающих внимания.

Активизация и возрождение политического участия на низовом уровне являются ключевой задачей, как и необходимое для этого восстановление мест для встреч. Это будет нелегко. В тот же период, когда телевидение набирало силу, мы были заняты построением сообществ, лишенных таких мест, где могут сформироваться неформальные общественные организации. Наши «сообщества» — пригородные поселки, которые Роберт Голдстон описал как места, по самой своей природе отрицающие гражданственность. «Пригородный образ жизни, — писал он, — почти не предлагает возможностей для случайных встреч или коллективных собраний; социальное участие, выходящее за пределы узкого круга семьи и друзей, ограничивается пассивным получением благ, информации и развлечений из безличных и изолированных источников».

Таким образом, официальные указы и политика деспотов — не единственные средства пресечения случайных встреч друзей и соседей, имеющих ключевое значение для демократического процесса. В США мы невольно достигаем той же цели с помощью сочетания технологий массового строительства, указов о зонировании и планирования, лишенного всякого воображения. Если бы девелоперы намеренно создавали пригородные поселки без расположенных в них мест для встреч и хороших тротуаров, которые бы вели к ним от каждого дома, и если бы они делали это с целью препятствовать политическим процессам в обществе, мы бы назвали это государственной изменой. Но становится ли результат менее плачевным оттого, что таких намерений не было?!

Дэвид Мэтьюз в своем недавнем призыве распространять в американских школах то, что он называет «гражданским разумом», напоминает читателю, что слово идиот пришло к нам от древних греков, которые приравнивали частную жизнь к глупости. «Идиотами» были те, кто понимал лишь свой частный мир и не мог воспринять свою связь с окружающим социальным порядком. Каким образом не стать или не оставаться идиотом? В первую очередь — путем регулярного участия в самом простом из всех видов политической активности — разговоре. Ясно, что главный вид деятельности третьего места является и ключевым элементом в профилактике идиотизма. Мэтьюз пишет:

Хорошая беседа на политические темы создает и отражает «расширенную ментальность». Именно в ходе ее мы признаем связанность вещей — и связь между нами. Именно в ходе ее мы развиваем способность понимать структуру и функционирование всего социального организма, и это — способность к демократическому самоуправлению... В хорошей беседе на политические темы мы также обнаруживаем, что есть у нас общего при всех наших различиях.


..Следующая страница->