Здесь лучший Университет, ? Найди другой такой! Ученым станешь, коли есть Один лишь пенс с собой!

Широкая привлекательность этого места, открытость для всех чинов и безоговорочное принятие в компанию мужчин любого статуса создавали в первых кофейнях ауру чего-то увлекательного и неизведанного. Радость познания людей, которым традиция приписывала «знать свое место», была свойственна новым кофейным заведениям, и скоро она стала в них просто всеохватывающей. С самого момента своего зарождения кофейня была олицетворением демократии, воплощением равенства; именно участие всех и каждого заставило одного наблюдателя сравнить кофейню с ковчегом Ноя, где можно было найти «каждой твари». Другой наблюдатель заявлял, что его точка обзора в кофейне сродни колокольне собора Св. Павла, с которой «я могу посмотреть вниз и увидеть весь Лондон». Многие наблюдатели этой новой среды видели в кофейне необходимое учреждение, где «трения» в условиях свободного общения делали именно то, что было необходимо, чтобы снять ржавчину с устаревшего социального порядка.

В лондонских кофейнях действовал общий кодекс поведения, и в каждой из них были вывешены «Правила и порядки». Из тридцати строк, их составлявших, первые шесть закрепляли уравнивание посетителей кофейни. В действительности там говорилось, что приветствуются все и что все могут сидеть вместе; что нет привилегированных мест и ни от кого не требуется уступать свое место зашедшим «высоким особам». Примечательно, что представители абсолютно всех сословий с готовностью подчинялись этим правилам и соблюдали дух и букву правил и порядков кофейни. Любой посетитель в рваной куртке мог не только свободно усесться между вооруженным шпагой графом и епископом — кавалером ордена Подвязки, но также и быть уверенным, что эти достойные особы будут отвечать ему вежливым образом.

Следующие за этими правила кофейни были сформулированы с тем, чтобы способствовать соблюдению главного закона: под ее крышей все должны были быть равны. Запрет на игру в кости и карточные игры не только делал заведение более тихим и «свободным от порицания», как утверждалось в правилах, но также ограничивал демонстрацию большего (или меньшего) богатства.

Подобным же образом пари ограничивались пятью шиллингами*, и победителей приглашали угостить всех остальных. Виновные в сквернословии платили хозяину штраф в двенадцать пенсов, а виновные в разжигании ссоры были обязаны угостить тех, кому они нанесли оскорбление. Шутки должны были быть невинными; политические вопросы обсуждались с должным почтением; осквернять Писание было нельзя. В целом эти правила и порядки гарантировали достаточную степень джентльменского поведения, что, безусловно, облегчало это беспрецедентное общение между мужчинами из разных миров.

Одно из наиболее важных правил кофейни вывешено не было. Женщины в заведение не допускались. Таким образом, метафора о Ноевом ковчеге не совсем точна, ибо никакие подруги не могли сопровождать посетителей в кофейне. Отсутствие женщин, без сомнения, позволяло мужчинам легче игнорировать статусные различия, которые разделяли их за порогом заведения, однако новые отношения делали натянутыми уже существующие. В то время как мужья наслаждались весьма разнообразной и цветастой компанией, в которой пили свой кофе, их жены точно не испытывали радости. «Впервые в истории, — заявляет Эйтон Эллис, —два пола разделились!» Не прошло и двух десятилетий с тех пор, как кофейни впервые появились в качестве исключительно мужских заведений, как они стали мишенью «Петиции женщин против кофе» — удивительного манифеста, как замечает Эллис, и он действительно был таковым!

До недавних пор язык «Петиции» считался настолько непристойным и вульгарным, что ее запрещали печатать. Первая развернутая история английской кофейни появилась в 1956 г., и автор, должно быть, был очень огорчен, что не мог включить в текст десять абзацев этого короткого, но яркого документа. Пять из этих десяти абзацев (включая первые четыре) утверждали, что «эта гнусная, черная, густая, гадкая, горькая, вонючая, тошнотворная вода из лужи» вызывает у мужчин импотенцию.

Заявляя, что англичане когда-то справедливо считались «лучшими исполнителями супружеского долга» во всем христианском мире, документ объявлял о новом, печальном состоянии дел, якобы вызванном кофе:

Однако, к нашему невообразимому огорчению, в последнее время мы обнаружили весьма ощутимый упадок истинной старой английской силы; наши кавалеры настолько во всем< офранцузились, что превратились в петухов-забияк, трепетных созданий, лепечущих «Са фа»* в мире страсти, но неспособных выдержать натиска и после первого же залпа плашмя падающих перед нами. Никогда раньше мужчины не носили таких свободных панталон и так мало пылкости в них.

Подписчицы петиции продолжали словесные выстрелы, утверждая, что, когда мужчины возвращались из кофеен домой, «из влажного у них — только сопливые носы, из крепкого — только табак, а торчком стоят только уши».

Вдобавок к обвинению в импотенции женщины заявляли, что кофе превращает мужчин в сплетников и болтунов, что пенни, потраченные на кофе, отнимают кусок хлеба у детей, что англичане теперь стали лучше говорить, чем сражаться, и что кофейня всего лишь «сводница для таверны», поскольку, как утверждалось, мужчины часто перебегают из кофейни в таверну и обратно.

Чувство женщин было настолько же сильно, насколько нелепыми были их публичные обвинения, однако раскол в обществе, вызванный кофейней, был настоящим, и женщины чересчур хорошо его сознавали. Петиция содержит интересную отсылку к постоялым дворам и тавернам той эпохи, против которых также можно выдвинуть много обвинений. Но здесь это была ссылка на «старый добрый простой способ потребления эля». По видимости, хорошего в нем было то, что женщины допускались на постоялые дворы и в таверны. Потребление эля на самом деле не могло сделать англичан «лучшими исполнителями супружеского долга», но, по крайней мере, оно заставляло их обращать мысль «в нужном направлении». Женский протест оказался также провидческим. В конечном счете кофейня дала начало мужскому клубу, откуда женщины в еще большей степени исключались. В клубе мужчины могли снимать жилье в верхних комнатах, где жизнь часто была комфортнее, дешевле и не несла того груза ответственности, который ожидал их в семейном окружении. В клубах мужчины могли полностью находиться вне досягаемости женщин; многие английские мужчины в итоге нашли там себе постоянную альтернативу браку и семейной жизни, заменив их бизнесом, жизнью клуба и закадычными друзьями. Ритуальным напитком английской семейной жизни стал чай, а не кофе, и причиной тому могла стать разъединяющая традиция кофейни.

Оставленные дома жены были не единственной стороной, критически относящейся к кофейням. Год спустя после появления «Петиции женщин» король Карл II* издал намного более воинственный документ под названием «Воззвание к закрытию кофеен». Возможно, подкрепленный доводами «Петиции женщин», король выносил официальное обвинение кофейням в том, что они поощряли безделье, отвлекая торговцев и остальных мужчин от их законных дел и профессий. Однако эти доводы были всего лишь дымовой завесой; настоящая причина крылась в том, что кофейни дали начало «лживым, злонамеренным и возмутительным сообщениям», которые широко распространялись и потворствовали «клевете на Правительство Его Величества». Таким образом, Карл пополнил изрядную череду деспотов, которые опасались кофеен с самого момента их зарождения.

В намерении Карла искоренить публичные форумы, где мужчины могут ясно думать и смело говорить, обнаружилась нелестная ирония. Кромвель терпел существование кофейни и вынужден был заплатить за это высокую цену: сторонники Карла широко использовали свободную атмосферу кофеен, чтобы добиться его восстановления на троне. Попытка короля закрыть кофейни была встречена мощным публичным протестом, который объединил все политические партии в гармонии политического несогласия. Короля уверили, что его эдикту не будут подчиняться и что эта плохо скрываемая демонстрация тирании вполне может стоить ему трона. В течение десяти дней после издания эдикта о запрете кофеен вышло второе воззвание, которое его отменило.

Король и его двор предпочли бы ни перед кем не отчитываться в постановке вопросов политической повестки дня или в том, каким образом они намерены решать эти вопросы. Сохранение кофейни было равнозначно сохранению свободы слова и воли народа распоряжаться собственной судьбой.

Английская кофейня XVII в. сыграла основную роль в установлении индивидуальной свободы благодаря уникальному стечению обстоятельств. Это место появилось как новый форум, свободный от условностей прошлого. В кофейне мужчины разных взглядов и положений могли смешиваться, не подчиняясь старым традициям. При отсутствии широкодоступной прессы обсуждение «лицом к лицу» в свободной атмосфере этих двухэтажных залов представляло собой единственный, но жизненно важный способ демократического участия. В процессе этого беспрецедентного общения люди начинали понимать ситуацию друг друга, находить общие интересы и симпатии. Вскоре они также открыли для себя мощь массы и общую заинтересованность в индивидуальной свободе. Однако затем эти оптимальные условия изменились, и нигде больше в западном мире кофейня не сыграла столь важной роли, как в Англии XVII в.

Во времена своего расцвета кофейня была центром деловой и культурной жизни, а также ареной политических баталий. Штаб-квартиры многих английских торговых компаний располагались в кофейнях, а лондонские биржевые брокеры работали из кофеен более сотни лет. Лишь когда эти заведения пришли в упадок, брокеры наконец приобрели собственную штаб-квартиру и основали Биржу. На протяжении многих лет лондонский «Ллойд»* действовал в кофейне, которая представляла собой место, где не объединенные формально в единую структуру морские андеррайтеры** могли пообщаться со знающими моряками и с пользой для себя применить услышанные сплетни. Вскоре после этого кофейня «У Ллойда» стала также местом продажи судов.

Эпоха кофейни совпала с эпохой английских литературных достижений, равной которой не было ни до, ни после этого. В кофейнях литераторы находили для себя вдохновение, темы и аудиторию. Джон Драйден*** на протяжении многих лет выступал в заведении Уильяма Урвина на Рассел-стрит и на этой публичной площадке представлял комментарии к новым стихотворениям и пьесам. Выступая на этом форуме, который представляла собой кофейня «У Уилла»****, Драйден расширял литературную аудиторию и устанавливал стандарты, которые определили направление развития английской литературы на ближайшие сто лет.

Через дорогу от кофейни Вильяма Урвина на Рассел-стрит примерно через десять лет после смерти человека, сделавшего ее знаменитой, Джозеф Аддисон ввел в должность хозяина Дэ-ниэла Баттона в «Кофейне Баттона»*****. Используя кофейню как

штаб-квартиру, Аддисон играл ведущую роль в развитии грамотности, улучшении английских манер, развитии интереса обычных людей к искусству, жизни и философии и в создании прототипа современной газеты. Сообщалось, что Аддисон проводил утро за работой, но после полудня направлялся в заведение Баттона и проводил там по меньшей мере пять-шесть часов, часто засиживаясь до позднего вечера. В этой среде он создал журналы «Зритель», «Страж» и писал тексты для журнала «Болтун», который издавал его друг Стил.

Аддисону была присуща четко выраженная и непоколебимая целеустремленность, и он знал, как использовать особенности кофейни для достижения своих высоких целей. Испытывая одинаковое презрение к моральной тирании «пуритан» и к циничной аморальности «кавалеров»*, он стремился поднять мысли и идеалы соотечественников выше этих двух образов мышления. Тогда как прежние публикации Аддисона в основном ограничивались политическим содержанием, в «кофейные» публикации он включал эссе об искусстве и должном поведении. По его расчетам, кофейня была не только подходящим местом, чтобы почувствовать настроение людей и сформулировать идею, но также и подходящим «отделом распространения». Значительная часть содержания его газет была адресована женщинам и включалась в текст на основе проницательного предположения о том, что мужья принесут свой экземпляр газеты-журнала домой, чтобы показать его жене.

Присущая Аддисону манера просить у других статьи и литературные произведения для своей газеты также указывала на его способность использовать кофейню в своих интересах. Его работники предприняли большие усилия по созданию большой деревянной головы льва с открытой пастью, выглядящего «как можно более изголодавшимся». Открытая пасть вела к широкой «глотке» и размещенному непосредственно под ней ящику. С торжественным трепетом Аддисон объявил, что лев останется стоять у западной стены заведения Баттона, чтобы получать эссе и другие сочинения от тех, кому есть что опубликовать. «Желудком», переваривавшим поступающие сообщения, конечно, был сам Аддисон, и он сделал так, чтобы все знали, что у него находится единственный ключ к ящику под львом, чьи пасть и лапы символизировали мысль и действие. После смерти Джозефа Аддисона и закрытия заведения Баттона голову льва перенесли в соседнюю кофейню, а затем — в таверну «Шекспир»*. В конце концов ее приобрел герцог Бедфорд, и она по сей день стоит в особой нише в Уобёрн-Эбби**.

Журналистский успех Аддисона можно прежде всего оценить по количеству его подражателей. Между первым выпуском «Болтуна» в 1709 г. и публикацией «Бродяги» доктора Джонсона*** в 1750 г. было опубликовано около сотни «эссеистических газет». До Аддисона не существовало местных газет, но в течение десятка лет после появления «Зрителя» их было уже семнадцать. Больше удовольствия, чем эта армия подражателей, Аддисону доставило бы знакомство с наблюдением швейцарского путешественника, посетившего Англию спустя восемь лет после его

кончины. «Все англичане — великие сплетники, — писал путешественник. — Рабочие обычно начинают день с того, что идут в кофейные комнаты, чтобы прочитать ежедневные новости». Никто не сделал больше, чем Аддисон, для того чтобы стряхнуть со своих соотечественников мнимую удовлетворенность жизнью в неведении.

Достижения Аддисона были тем более удивительны, что, по сути, он поучал своих читателей и предлагал лондонцам посмотреться в нелестное зеркало. Он живо осаживал тех памфлетистов, которые высмеивали добродетель. Он упрекал щеголей и последовательно противостоял любому соблазну завоевать симпатии среднего читателя поощрением грубых манер. Вполне возможно, что в те годы нравы англичан были подготовлены к самосовершенствованию. Однако вряд ли Аддисон, Стил, Гарт, Дефо, Беркли, Аттербери или любой другой ведущий журналист того времени были бы столь успешны при отсутствии кофеен*. Ничем нельзя было заменить регулярный, непосредственный и личный контакт с теми лондонцами, которые, выражаясь языком сегодняшних журналистов и социологов, были в обществе «лидерами мнений»**. После длившегося более двухсот лет блистательного господства в качестве центра политической, социальной и культурной жизни английская кофейня сошла со сцены. К середине XIX столетия она больше не оказывала на английскую жизнь никакого влияния. Ее закат часто связывают с появлением домашней доставки почты, ежедневных газет и жадностью торговцев кофе, желавших монополизировать формирующуюся «четвертую власть»* Англии, а также с изменением других значимых условий. Однако по сути своей кофейня была формой человеческого общения, которое доставляло удовольствие, а потребность в таком общении едва ли могла иссякнуть. Вполне может быть, что кофейня пришла в упадок сама по себе; существует достаточное количество свидетельств того, что она рано начала терять свой изначальный дух и что для ее сохранения прилагалось недостаточно усилий. В кофейнях широко распространилось бездумное высмеивание любых священных институтов и верований, стала допускаться продажа опьяняющих напитков. Открытость и равенство первых заведений уступили место отгороженным сиденьям, а общие большие столы были заменены стратегически размещенными столиками. Даже в конце жизни Драйдена к тем, кто не был удостоен понюшки табака от хозяина, уже относились как к представителям более низкой касты. Во многих литературных кофейнях посетители откладывали в сторону напечатанные эссе ради игры за карточным столом. Посетители кофеен стали собираться в группы на основе профессии и ремесла, потеряв интерес к демократическому духу прежних кофеен.

В целом изначальные принципы, на которых основывался успех кофеен, слишком часто не принимались в расчет, и, таким образом, количество нежелательных лиц в них умножалось. Именно это обстоятельство, а не что-либо другое вызвало появление эксклюзивных клубов и контроля над составом членов, который позволял защититься от пьяниц, безыскусных пасквилянтов, разносчиков патентованных лекарств, игроков, воров и дурно воспитанных людей в целом. Как выяснилось, клубы не стали тем решением, которым казались. Например, клуб «У Уайта» (возможно, самый известный из всех) в разные времена контролировался игроками, денди и политическими идеологами**.

А в последнее время наиболее престижные клубы стали печально известны не способствующей разговору атмосферой. Досадно, что английские кофейни — когда-то беспрецедентные третьи места — в конце концов должны были превратиться в элегантные музеи восковых фигур для живых мертвецов. Ибо там, где не течет разговор, нет и жизни.


..Следующая страница->